Дима фроликов знакомства москва

Журнальный зал: Знамя, №10 - Юрий Буйда - Вор, шпион и убийца

Знакомства TOPFACE - список подписчиков. Дима Даньшин. Петрозаводск, Россия Ростовский. 98 лет, Москва, Россия Александр Фроликов. И тайну трагической смерти в гостинице "Москва" в году. экипажем которого управлял 25‑летний Дмитрий Фроликов. Его танк .. Сам российский император Александр III после знакомства с Fougere. Фикрет Мамедов, Москва, 47 лет · Александр, Москва, 34 года · Андрей, Москва Алёна Боронтова, Москва, 46 лет Дима Фроликов, Москва, 32 года.

Во время оглашения приговора голова его стала сплошь белой — он поседел за час. Про его сторублевые седые волосы еще долго помнили. Несчастного урода Колесова отправили в специнтернат, и вскоре все забыли о. Отца повысили — он стал заместителем директора фабрики, и нам дали квартиру на Семерке, в другом конце городка. Кур и кроликов решили взять с собой, а вот поросенка пришлось заколоть. Это сделал старик Добробабин. Ему же досталась первая кружка свиной крови — выпил он ее жадно, звучно глотая, и кровь текла по его заросшему кадыкастому горлу.

Пащая на сводила с него взгляда и сглатывала всякий раз, как глотал старик. Кавалер Добробабин вскоре женился на Пащей, у них родился мальчик, а через пять лет старик умер. Старшая дочь Пащей по окончании школы поступила в милицейское училище.

С ее младшей сестрой я иногда сталкивался в школе, но старался избегать ее: После школы она где-то училась, а потом стала надзирательницей в женской колонии. Сын Пащей от старика Добробабина стал офицером, пилотом стратегической авиации.

Витя Колесов спился и умер, а его красавица Крыся вышла замуж за вдового подполковника и уехала с ним в Среднюю Азию, где, говорят, стала генеральшей. Судьба братьев Костылевых сложилась по-разному: Мой молочный брат Женька, командир роты десантников, погиб в Афганистане, в Пандшерском ущелье. Вероника Андреевна и ее безногий муж прожили долгую жизнь, умерли в один день и были похоронены рядом на новом кладбище, на самой вершине холма, а их дочери стали сельскими учительницами, женами сельских учителей.

Леха Байкалов умер от внезапной остановки сердца, и рыжая его кривоногая вдова Зинка больше никогда не выходила замуж, вернулась к старухе-матери, чтобы выгуливать по ночам свою страшную дочь — Люболю А на первомайские и октябрьские демонстрации людей вскоре стали попросту загонять: Неизменными еще долго оставались только военные парады: Семерка Веселая Гертруда появилась внезапно. В кронах лип по всей улице вдруг вспыхнули фонари, и передо мной возникла старуха — высокая, костлявая, косматая, в ватнике с чужого плеча и босая.

Она всегда ходила босиком, что летом, что зимой. Я не успел испугаться, как она провела рукой в воздухе над моей головой, словно хотела погладить, и исчезла. Это не укладывалось в моей голове. В кино немцы были грубыми и жестокими. Все они были фашистами и солдатами, воплощением буйного зла. А Веселая Гертруда была тихой сумасшедшей. С утра до вечера она подметала нашу улицу, приплясывая и напевая: Мать, немного владевшая немецким, объяснила, что Гертруда хочет, чтобы миллионы людей обнялись, но зачем миллионам обниматься — этого даже мать не знала.

А мы кричали из кустов: Она опускала метлу, оборачивалась и смотрела на нас огромными своими глазами. Лиловые губы ее шевелились и дрожали. Снова пошел дождь — мелкий, ледяной, черный. Вернувшись домой, я подобрал в коридоре газеты и журналы, которые почтальонка просовывает в щель, прорезанную ниже стекол во входной двери и окаймленную медью, принес из подвала три ведра угля и растопил обе печки и плиту, занимавшую треть кухни.

Этому научил меня отец: Часы на подоконнике показывали семь. Отец на работе, мать в командировке, сестра в садике, дружок Вовка болен свинкой — к нему. В продленке накормили гречневой кашей с пряной свининой из железных банок — я был сыт, хотелось только пить.

Из-под крана нельзя — у меня плохие гланды, в графине рыжие хлопья на дне, а в кладовке ничего, кроме прокисшего молока. Отрывной календарь на й я уже знаю наизусть, сказки и любимый седьмой том детской энциклопедии — с рыцарями и парусниками — это на сладкое. Эти разрозненные тома Большой советской энциклопедии под редакцией Шмидта отец принес со Свалки. Несколько дней книги лежали подальше от печки, источая запах наволгшей бумаги. Листать тома нужно было осторожно, чтобы ненароком не порвать страницы.

Цветные иллюстрации защищены папиросной бумагой, тьма-тьмущая рисунков — самолеты, гидроэлектростанции, паровозы, схемы и портреты, очень много рисованых портретов. Я беру из стопки книгу наугад и возвращаюсь в кухню, где от плиты уже веет теплом. В списке редколлегии фамилии Бухарина, Покровского и Осинского тщательно замараны чернилами, в списке редакторов отделов и подотделов точно так же зачеркнута фамилия Тухачевского.

Хлопнула дверь — пришел отец. Он проверяет печки, подбрасывает угля в плиту, ставит на конфорку сковороду с картошкой, включает радио. Мы ужинаем котлетами из фабричной столовой, которые отец принес в бумажке. Я ем не торопясь, чтобы растянуть удовольствие. Мать не понимает, почему ее котлетам — пухлым, жирным, ароматным — я предпочитаю тощие фабричные. Из гостиной — это большая пустая комната с радиолой в углу — доносится телефонный звонок.

Доедаю котлету, слушая радио: Хрущев, Кеннеди, Фидель Кастро, Лаос Не верю своим ушам. Мне нельзя на реку — там дамба, плотина и черный шлюз, нельзя приближаться к железной дороге, которая тянется параллельно Семерке метрах в двухстах от нашего дома, нельзя заглядывать в колодец, нельзя открывать дверь цыганам и солдатам, нельзя бегать по улице босиком, потому что повсюду — обломки кирпичей и черепицы, осколки стекла, ржавые гвозди, нельзя подбирать окурки, нельзя направлять на людей игрушечное оружие, нельзя жевать пековую смолу, которая лежит горами у толевого завода, нельзя собирать яблоки на кладбище, нельзя выходить из дома в грязной обуви Я вытаскиваю из кладовки сморщенные и пыльные кирзовые сапоги, размазываю крем тряпкой, потом надраиваю щеткой.

Отец проверяет, почистил ли я сапоги сзади, выключает радио, надевает кожаное пальто до пят, кепку, резиновые сапоги, и через несколько минут мы выходим из дома. От моих сапог на версту разит скипидаром. Когда мы минуем детский сад, отец берет меня за руку: Минут через пять мы сворачиваем налево, к железнодорожному переезду. Слева остается хлебный магазин, справа — развалины тюрьмы: У переезда высится водонапорная башня из красного кирпича, ее коническая крыша с медным шишаком теряется в темноте.

Мы терпеливо ждем, пока женщина в шинели поднимет полосатый шлагбаум. Переезд — очень опасное место. Недавно здесь под колесами поезда погибла старуха, бросившаяся спасать своего теленка, и их внутренности так перемешались, что старуху похоронили с телячьим сердцем в груди.

На Страшном суде она не сможет отвечать на вопросы — будет только мычать. За переездом мы сворачиваем направо и идем вдоль ограды кладбища, за которой клубятся темные купы громадных деревьев. Оттуда тянет густым смолистым запахом туи. На переменах мы играем среди надгробий в догонялки, а в склепах с чугунными дверями уборщицы хранят ведра и метлы. Через кладбище проложены несколько дорожек, однако ночью здесь не по себе даже взрослым. Школьный завхоз рассказывал, как однажды в полночь столкнулся на кладбище с девочкой в белом.

Она вышла из-за огромного мраморного креста, произнесла медовым голосом: Завхоз малоросл, кривоног, на левой руке у него не хватает двух пальцев, а рот полон железных зубов. Он живет в двухэтажном домике у кладбища, держит двенадцать свиней и тайком продает литовцам мраморные надгробья с немецких могил. Отец называет его мародером и никогда не здоровается за руку. За домом завхоза открылась школа — единственная средняя школа в городке: Слева от ворот на круглом белом постаменте, стоящем посреди цветочной клумбы, — три борющихся гипсовых мальчика, их изваял учитель рисования, работавший с Макаренко в харьковской колонии.

Высоко над входом в школу — огромные часы. После войны здесь был военный госпиталь, потом сельскохозяйственное училище, а теперь сюда по утрам бегут полторы тысячи учеников — мальчики в серых гимнастерках и девочки в черных фартуках. Мы прошли через школьный двор, мимо спортзала с зарешеченными окнами, мимо пахучих сараюшек с курами и свиньями, под огромными каштанами, спустились по улочке, вымощенной крупным булыжником, миновали высокие кирпичные ворота и повернули к Свалке.

Свалка располагалась на берегу узкого канала. Это был сильно вытянутый асфальтовый треугольник с дебаркадером и кирпичным сараем, в котором находилась мельница — ее горловина на метр возвышалась над полом. Макулатура в мельнице превращалась в густую кашу, которая по фанерным трубам поступала на картоноделательную машину, а картон потом отправляли на толевый завод, где его пропитывали пековой смолой. Днем и ночью со всего северо-запада Союза на Свалку приходили железнодорожные составы с макулатурой, днем и ночью женщины в ватниках и резиновых сапогах бросали вилами в мельницу книги, газеты, журналы.

Вскоре после того как Советский Союз поссорился с Китаем, сюда, на Свалку, потянулись вагоны с трудами Мао Цзедуна, изъятыми из всех магазинов и библиотек. Тогда на нашей этажерке появился сборник стихов Мао — тоненькая книжечка в бумажной обложке. Многие жители городка приходили на Свалку за книгами. Сюда и раньше везли библиотеки из расформированных дивизий и военных училищ, а после января года, когда Хрущев принял решение о сокращении армии на треть, эшелоны с книгами пошли потоком.

Люди тащили домой Тургенева и Пушкина, Бабаевского и Семушкина, энциклопедии и словари Гонять воришек было некому: Свалку охраняли пожилые женщины да наш бывший сосед — безногий Илья, муж Вероники Андреевны Жилинской, разъезжавший по дебаркадеру на тележке с подшипниками вместо колес. Поздоровавшись с Ильей, отец толкнул дверь в дежурку. За дощатым столом, над которым во всю стену распласталась карта железных дорог СССР, грузчики играли в домино. Среди них по всем статьям выделялся Иван Ковалайнен, бригадир, огромный мужчина с железными зубами и шрамом во всю щеку.

Он курил самокрутку чудовищной величины. Отец перекинулся с Ковалайненом несколькими словами и сел за стол. А я устроился в кресле, которое стояло в дальнем углу дежурки, и закрыл.

Наша улица носила имя генерала Черняховского, но все называли ее Семеркой. Говорили, что в первые дни после войны улицы в городке были пронумерованы — в ожидании постоянных названий, новых, русских. Наша улица тогда значилась на городской карте под номером семь. Улица, на которой мы жили раньше, возле водокачки, была тупиковой, железная дорога — короткой веткой от станции до фабрики, мы играли между сараями, из которых доносились собачий лай и хрюканье свиней.

Я возвращался в двухкомнатную квартирку, где теснилась наша семья с нянькой. А осенью в кухне на мешках жил старик, который валял нам всем валенки, и в доме воняло шерстью. Теперь мы занимали просторную квартиру в первом этаже немецкого особняка, с ванной и туалетом, у нас были свой двор и сад, а на чердаке, где пахло сосной и яблоками, стояла цистерна, в которую при помощи электрического насоса набирали воду из садовых колодцев, чтобы потом она текла из наших кранов.

Семерка, вымощенная булыжником и красным кирпичом, выводила в поля, а железная дорога начиналась на берегу Балтийского моря и тянулась до Москвы и дальше, дальше — аж до Тихого океана. Правда, и тут, как и прежде, донимал телефон.

Он висел на стене за дверью моей комнаты. Через сутки фабрика остановится! А что с макулатурой? С макулатурой — что? Не надо больше сажевой! Сажевой — не надо! После школы мы с ребятами провожали поезда, увозившие новобранцев на восток. Этот загадочный восток начинался где-то там, за парком, где среди деревьев терялся красный огонек последнего вагона.

Новобранцы стояли в широких дверях товарных вагонов, свистели, кричали и кидали нам шапки, перчатки, перочинные ножички, шарфы — на память. Мы набрасывались на добычу, и однажды мне досталась шапка. Обыкновенная дешевая кроличья шапка. Мать пришла в ужас, когда я принес добычу домой, и долго кричала про вшей и туберкулез, которые населяют чужие шапки.

В конце концов она ее выбросила. Кромкой назывались обрезки сукна. При помощи сукна, натянутого на стальные валы бумагоделательной машины, просушивалась бумага. Отработанное сукно резали на куски и продавали за копейки рабочим и служащим фабрики на вес. Это пропитанное каолином сукно вымачивали, отмывали и распускали на нитки.

Половина города ходила в шапках, шарфах, свитерах и рукавицах, связанных из кромки. Мне было жаль английских лордов, которые носили такие колкие свитера, словно сделаны они были из битого стекла. В конце Семерки стоял клуб бумажной фабрики — двухэтажное здание с кинозалом, буфетом, библиотекой, бильярдной и летней верандой для танцев. Кино в клубе показывали четыре раза в неделю. А за клубом начинался старинный тенистый парк с зигзагообразными линиями траншей — здесь немцы пытались остановить наступление советских войск на Велау, а теперь мы ползали по зараставшим траншеям, играя в войнушку.

От клуба вдоль Преголи тянулась высокая дамба — к шлюзу и дому шлюзника Смолокурова, в семье которого рождались только дураки и дурочки. Старшие дураки Алик и Вита ходили по дворам — за небольшую плату кололи дрова, вскапывали огороды. Наша учительница называла их словом, которое было невозможно выговорить с первого раза: Мы дразнили Виту, он вспыхивал, бросался в погоню, догонял, плевался, и больше всего мы боялись, что его плевок попадет в глаза, оставив нас слепыми на всю жизнь.

Сестры Алика и Виты без присмотра бегали в мужских майках на голое тело и то и дело беременели. Детей, которых они рожали, как говорил сосед дед Семенов, сдавали на мыло. Между дамбой и нашим садом лежала низина, изрезанная мелиоративными канавами. Здесь, в низине, на насыпи был устроен стадион — с оградой, домиком под черепичной крышей, где переодевались футболисты, скамейками для зрителей и даже с высокими дощатыми воротцами, на которых вывешивались фанерные цифры — счет матча. Мы лежали за воротами, бегали за мячом, закатившимся в колючки, и орали: В перерыве мужики раскидывали газетки на траве за скамейками, выпивали и закусывали, а после матча застолье устраивалось в домике под черепичной крышей, где игроки принимали от директора фабрики поздравления с выигрышем и пили из кубка круговую или пили с горя, а потом били тренера и судью.

  • Журнальный зал
  • Обзор прессы Запорожья: спасение ЗАЗа, "красное золото", попытка уничтожить очередной парк

Были у меня, конечно, и докучные обязанности. С утра надо было прополоть грядки, нарвать травы для кроликов — целый мешок травы, желательно клевера. Но самыми мучительными были походы за белым хлебом. Мне казалось, что весь мир помешался на этом белом хлебе. Они кричали и толкались, и однажды — мы уже вырвались на крыльцо — кому-то показалось, что нам досталось хлеба больше, чем остальным. Нас столкнули с высокого крыльца. Сестра полетела вниз головой — ее едва успел подхватить дурак Вита Смолокуров, проходивший мимо.

Я не знал, что делать. А вдруг плюнет в глаз? Но Вита поставил девочку на ноги, пробормотал что-то и ушел не оглядываясь. Из-за этого белого хлеба, из-за коммунизма, кукурузы и неоплаченных облигаций все проклинали Хрущева.

Когда я спросил соседа Семенова, правда ли, что я буду жить при коммунизме, он сказал, что первым в коммунизм попадет Хрущев — вперед ногами. Родители дома про это не говорили. Думаю, для них, выросших и с трудом выживших при Сталине, сама мысль о том, что можно вот так, открыто, вслух ругать руководителя государства, была кощунственной.

Но над коммунизмом посмеивались даже мои родители. Иногда я один уходил в конец Семерки, за парк, ложился в траву на склоне, с которого открывался головокружительный вид на пойму Преголи, на Таплаккенские холмы и дальние леса. Солнце высвечивало в ранней летней зелени цыплячье золото, пахло пряной мятой, зверобоем и сладкой цветущей липой, птичьи голоса то усиливались, то стихали вовсе, высоко в небе кружила пара аистов, где-то далеко мычала корова — протяжно и лениво, в мелкой листве воробьиного винограда, оплетавшего поваленную осину, слитно гудели насекомые, был июнь, смерти не было Я очнулся от паровозного гудка и тяжкого железного лязга.

Отец надел кепку, грузчики зашевелились. К дебаркадеру подали состав с макулатурой — четыре вагона. Паровоз отцепился и пошел задом, скрылся в темноте. Дебаркадер был ярко освещен огромными прожекторами, установленными на вышках по углам разгрузочной площадки. Бригадир Ковалайнен вразвалочку подошел к вагону, погремел запором, с шумом откатил дверь, посветил фонариком. К Ковалайнену подошли грузчики, мы с отцом, подкатил на своей тележке Илья.

Я заглянул в вагон. Не знаю, была ли то биография Сталина, выпущенная каким-то невероятным тиражом кажется, четырнадцать миллионов экземпляровили собрание его сочинений. Шестьдесят тонн Сталина в каждом вагоне, двести сорок тонн — в этих четырех, что стояли у дебаркадера.

И на станции дожидались своей очереди еще пятьдесят вагонов. И на подходе к станции — сотни вагонов. На пути к Смоленску, Минску, Вильнюсу, Черняховску. Тысячи вагонов, сотни паровозов. На дебаркадере было так тихо, что мне стало не по.

На их лицах не было ни удивления, ни печали, ни радости, но это были не тупые, не равнодушные лица, и по ним было видно: Отец быстрым шагом направился к дежурке. Через пять минут отец вернулся. В руках у него была хозяйственная сумка. Зиной звали продавщицу дежурного магазина.

Отец распахнул сумку, в которой лежали несколько бутылок водки. Грузчики пили из горла, сплевывали и брались за работу. Вообще-то так было принято: Минут через двадцать вернулся Полуторка, привез еще водки. Работа уже шла полным ходом. Грузчики ломиками вываливали из вагонов связанные веревками пачки книг и на двухколесных тележках бегом отвозили в цех.

Там книги подхватывали вилами женщины, которые швыряли пачки в жерло ревущей мельницы, где книги превращались в кашу, в пульпу — ее по трубам подавали на картоноделательную машину.

НаСтЯ (АнДрЕй) (ФрОлИкОвА) СтОрОжЕв

Картон в рулонах поступал на толевый завод, где пропитывался пековой смолой и превращался в толь-кожу. Она использовалась как кровельный материал, а еще ею обматывали трубы газонефтепроводов. Люди работали молча, с остервенением. Иногда кто-нибудь подходил к Полуторке, выпивал водки, наскоро выкуривал папироску — и снова за работу.

Бригадиру Ковалайнену никого не приходилось подгонять — все работали как одержимые. Сталина вываливали из вагонов, бегом отвозили в цех, бросали в ревущие мельницы, и снова, и снова, вагон за вагоном, молча, быстро, зло. Когда зачистили четвертый вагон, отец взял меня за руку, и мы пошли домой.

Сталин уходил из жизни как-то незаметно. Не помню, чтобы взрослые в городке много судачили о той ночи, когда с площади убрали большую статую Сталина, заменив ее маленьким бюстиком генералиссимуса Суворова. Отовсюду исчезли портреты Сталина. На первой моей школьной октябрьской демонстрации старшеклассники несли портрет нового героя — Гагарина. В разговорах взрослых имя Сталина всплывало очень редко.

Когда я его читал, мне все-все казалось знакомым — не в деталях, конечно, а сама атмосфера, воздух. У Солженицына именно это — быт, повседневность, обыденность, самая пошлая заурядность жизни, пропитанная Сталиным, и есть самое сильное, самое страшное, а не статистика смертей и даже не ужасы ГУЛАГа. Вскоре после той ночи на дебаркадере мы с отцом оказались на окраине городка, в громадном ангаре.

Свет в ангар попадал через узкие горизонтальные окошки, забранные сеткой, падал на чисто выметенный пол серыми пятнышками и угасал в углах. Посреди огромного пустого помещения на стуле сидел мужчина — я не сразу узнал Колю Полуторку. Он сидел неподвижно, поставив правую ногу на ящик, и курил.

Александр Галаган

Стену перед ним занимал огромный портрет Сталина. Судя по окуркам на полу, сидел Коля тут. Коля Полуторка был легендарным человеком. Он был последним, кого похоронили на немецком кладбище, и на могиле его установили рулевую колонку с эбонитовым колесом — это все, что осталось от автомобиля ГАЗ-АА, Колиной полуторки. После войны у нас по лесам было разбросано много всякой техники, брошенной немцами при отступлении. Из автостарья в городке осталась одна полуторка. На ней развозили по домам упившихся мужиков и дрова для рабочих бумфабрики, доставляли продукты в детский сад и грузчиков к ночным эшелонам.

Именно на этой полуторке мой отец забрал из роддома жену с первенцем — так я впервые в жизни прокатился на автомобиле. Не будь Коли, полуторка давно отправилась бы в утиль. Он изо дня в день пробуждал машину к жизни. Часами лежал под грузовиком, копался в двигателе, что-то подтягивал, подкручивал и красил, помогая себе при этом честным русским словом. Вечно перепачканный в машинном масле, взъерошенный, с грозно торчащими рыжими усами, с самокруткой в зубах, в галифе и хромовых сапогах, он бился за жизнь полуторки с такой яростью, словно это была его собственная жизнь.

Его жена умерла от мистической болезни — от рака, так и оставшись бездетной. Тяпнув рюмку и пригладив волосы, Коля что ни день выходил на охоту. Огромный, громогласный и голубоглазый, он пользовался успехом у гладких вдов, шалых баб да и вообще не давал спуску зазевавшимся женщинам.

Его много раз пытались побить, но Коля в драке был лют и стоек — никому так и не удалось отвадить его от чужого женского добра. Однажды цыгане-поножовщики решили проучить Семерку за строптивость.

100% ЛАЙФХАК для Знакомств с Девушками

Коля вышел в одиночку им навстречу, рванул рубаху на груди и заорал: Наконец пришло время, и полуторку отправили в отставку, позволив, впрочем, послужить катафалком, пока сама концы не отдаст. В день похорон задний борт откидывали, ставили в кузов гроб с покойником, за машиной выстраивались родственники, за ними — оркестр во главе с вечно пьяным Чекушкой, а следом вытягивалась процессия — привыкающие к смерти старушки в плюшевых жакетах, соседи, мятежная баба Буяниха в пальто со шкурой неведомого зверя на воротнике, беспричинные люди — пьяницы, которые надеялись напиться на поминках, дурак Вита Смолокуров и дурочка Общая Лиза, бродячие собаки да какая-нибудь шалая коза с пучком травы в зубах Иногда двигатель полуторки глох, и машину приходилось толкать.

Родственники, соседи и сумасшедшие дружно налегали, Коля матерился, оркестр играл что-нибудь бодрящее, бродячие псы лаяли, коза отчаянно блеяла, наконец мотор начинал стрелять и рычать, и шествие возобновлялось.

За несколько лет Коля отвез на кладбище чуть не всех своих дружков-фронтовиков. О войне Коля, как и его друзья, не любил вспоминать. Когда его как-то спросили, что такое храбрость, он ответил: На стене казармы этого батальона и была сделана знаменитая надпись: Коля выжил и даже не попал в плен. Служил в й дивизии внутренних войск НКВД, известной тем, что она приняла на себя первый удар немцев под Сталинградом и сдерживала противника до подхода й армии, потеряв три четверти состава, а потом обороняла Тракторный и высоту — Мамаев курган.

Коля Полуторка умер, недотянув до пятидесяти: Помню, как-то я его спросил насчет надписи на стене в брестской казарме го батальона, была ли она на самом деле, и он вытаращился и заорал: Умираю но не сдаюсь пишется без запятой!

Без запятой на хер! Летом мы поехали на Украину.

Дима Фроликов | ВКонтакте

Это был мой первый опыт путешествия по железной дороге. Паровозы, тепловозы, тяги, подъемы, стрелки, семафоры, руководящие уклоны, пульманы, фитинги, хопперы, цистерны, думпкары, полувагоны — отец произносил эти слова с каким-то особенным чувством. Он досконально знал организацию станционного хозяйства и наизусть — устав железных дорог СССР. Он любил железные дороги — для него они, похоже, были не только скрепой, но и воплощением порядка, самой России, а карта железных дорог — планом мироздания.

Но пассажиром на железных дорогах он бывал редко. Спали по очереди, перекусывали бутербродами — хлебом с салом, прихваченными из дома. А тут — отдельное купе, салфетка на столике, занавески на окнах, проводник в форменном мундире, предлагающий чай и шахматы Я видел, что отец радуется не меньше.

До Харькова мы доехали с комфортом, а потом начался ад. До Донецка нам пришлось ехать в общем вагоне — других билетов не. Стояла жара, в открытые окна влетали клочья сажи из паровозной трубы, пятнавшие лица людей, по мешкам и чемоданам, которыми был завален проход, ползли инвалиды-колясочники с гармошками, все лузгали семечки и ели вареные яйца, отовсюду звучала песня: Из Донецка до Доброполья мы добирались на такси.

От Доброполья до бабушкиной деревни мы пошли пешком. Вскоре нас догнал милиционер на мотоцикле с коляской. На заднем сиденье сидел человек с окровавленным лицом, он был привязан веревкой к милиционеру.

Мать с моей сестрой сели в коляску, а мы с отцом продолжали путь пешком. Я снял сандалии и носки и топал по дороге, по щиколотку утопая в пыли. Отец нес два тяжелых чемодана. Было очень жарко, хотелось пить. У отца была бутылка, наполненная водой в Доброполье, но он не позволял мне пить: К вечеру мы добрались до деревни — кирпичные домики, окруженные иссохшими деревьями и кукурузными полями, с которых доносился жестяной шелест.

Я подошел к дереву, тряхнул — на землю упали несколько слив: Бабушка Татьяна Кондратьевна оказалась маленькой, черноногой — она не носила обуви — и страшноглазой. Она перекрестила меня и сказала: Отец рассказывал, что в конце х, когда умер ее муж, прошедший Первую мировую и Гражданскую, весь израненный, бабушка сунула за щеку пять золотых монет, под юбку — обрез, посадила десятерых детей на повозки и отправилась из голодной Белоруссии на Украину, в Донбасс.

Старшие дети пошли на шахту, младшие — в колхоз. В первую же зиму деревню завалило снегом до труб. Скот падал от ящура, люди — от голода. Милиционеры вывозили дохлых коров в степь, но закопать не могли: Люди ждали, когда милиционеры уедут, разводили костры и тут же, в степи, варили похлебку из мяса ящурных коров.

Некоторые после этого умирали. Во время войны шестерых детей Татьяны Кондратьевны немцы повесили: Было уже темно, когда мы с отцом отправились за водой. Колодец был таким глубоким, что на дне его умещалось отражение только одной звезды, а пока ведро летело до воды, я успел сосчитать до пятнадцати. Портрет был обрамлен вышитым рушником и украшен синими и красными бумажными цветами.

Мы с отцом легли спать на сеновале. На следующий день после завтрака отец повел меня огородами вниз, в овраг, где находился колхозный кирпичный завод. Под навесом несколько мужчин в майках и валенках на толстой резиновой подошве длинными кочергами переворачивали кирпичи. Под каждым кирпичом была дырочка, в которой гудел огонь. Мы поднялись на противоположный склон оврага, к каким-то развалинам, заросшим полынью и бодяком, сели в тени.

Отец снял туфли, носки, пошевелил пальцами, лег на спину, закинув руки за голову. Во время великого голода хозяйка дома, красавица вдова с четырнадцатилетней дочерью, вышла замуж за молодого парня. Четырнадцатилетняя Настя соблазнила отчима, и они вместе убили и съели хозяйку. А потом Настя убила и съела любовника. Когда Настю выводили из дома, милиционеры накинули ей на голову мешок. Она была самой красивой девушкой в округе, сказал отец, самой красивой, дерзкой и своенравной. Какие у нее были красивые глаза, сказал он, а руки Я лег рядом с ним, закинув руки за голову.

KАЯПУТ - великoлепнo защищaет oт завиcти и недoброжелaтельcтвa, помогaет быстpo вocстaнoвить ауpу после воздейcтвия чеpной энергетики, уcиливaет иммунные cилы и проводимoсть обновляющей энеpгии. Ликвидиpует xвocты, споcoбствует пеpеpacпределению энеpгии c целью вocпoлнения дефицитa в cлaбoрaзвитыx чaкpaх. KЕДP - уcиливaет пpoцеcсы обнoвления и восcтaновления энеpгии ауpы, наpaщивaет иcтонченные слoи, пoмoгaет быcтрo вoсcтaновить cилы и энеpгию при болезняx и чpезмеpныx нaгpузкаx нa нервную сиcтему.

Пpидaет блaгоpoдcтвo и oбocнoвaннocть мыcлям и пocтупкам. Зaкpывaет уязвимые чaкpы oт недoбpoжелательствa окpужaющиx, препятcтвует вaмпиричеcким кoнтактaм, pacпpеделяя энеpгетичеcкую плoтнocть pовно и гapмoничнo. Cпocобcтвует выpабaтывaнию целевых импульcoв, легкoму пpеoдoлению неудач, oптимизму, вере в свoи силы и сaмоуважению.

Делaет нaтуру светлее, яpче и челoвечней, oткрывaет дыхание в любви, налaживaет гapмoничные oтношения между мужчинoй и женщиной, пpиближая иx к Kocмocу.

Oбеcпечивает полную энергетичеcкую pелaксaцию, пoмoгaет раccacыванию шpaмoв нa энергетичеcкoй оболoчке. Уменьшает aгpесcию, пoмoгает излечитьcя oт зaвисти. ЛАДAH — oднa из дpевнейшиx и ценнейших субcтaнций oкуpивaния.

Bocстанaвливает энеpгетичеcкую "cпрaведливocть", вoзвpащая энеpгию ее влaдельцу. Если ктo-тo пожелaл Вам злa или сглaзил, и Вы ощущaете энеpгетичеcкий диcкoмфoрт, тo после пpименения лaданa, грязнaя энеpгия, кoторую Baм нaвязали, веpнется тудa, oткудa oнa появилaсь, кaждый пoлучит то, чтo он зacлуживaет. Лaдaн - аpoмaт для медитaции, cамoпpoникновения, oщущения мирa и нирвaны, укрепляет веpу и cилы, пoвышaет сoпpoтивляемоcть энергетичеcкoй oболoчки к злу, облегчает пoлучение энергии из кoсмосa и беcкopыcтнoй пеpедaчи ее дopoгим Baм людям, пoмoгaет найти любoвь и поcтpоить семью, уcиливaет интеллигентнocть и теpпимoсть, позволяет избежaть cкoрoпaлительныx oценок людей и сoбытий, иcкoреняет дурные пoбуждения, пoзвoляет излечитьcя oт вампиpизмa.

Ocветляет, выpaвнивaет, уcиливaет aуpу, пocтепеннo вoзврaщает xвоcт энергии на егo пеpвoнaчaльнoе меcтo, тем cамым зaкpывaя энеpгетический пpoбoй. ЛИMОН - пoзвoляет быстpo и безболезненнo адaптиpoватьcя к нoвым уcлoвиям жизни, к новым людям, пoмoгaет быcтpее пpивыкнуть и филоcoфcки вoспpинимaть невоcполнимые потеpи, уcиливaет жизненный интеpеc, побуждает к твopчеcкoму действию в paботе, в семье, в любви.

Помогает обрести энеpгетичеcкoе одиночеcтвo и медитиpовaть дaже в тoлпе. ЛЕBЗЕЯ — oживляет, устpаняет дефекты энеpгетичеcкой ауры, пoмогaет быcтрo воccтaновить cилы пpи бoлезни, тяжелoй физичеcкoй нaгрузке, ноpмaлизует oтнoшение к cебе.

Пoвышaет энергетичеcкий уcпеx, cпoсoбcтвует переpacпpеделению энеpгии с xвоcтa в дыpу, учит воcполнению энергетики из Kocмoca, пpепятcтвует paзвитию вaмпиpизмa и oпрoметчивым paзpушительным мыcлям и дейcтвиям, оcветляет, пpидaет cимметpичнocть и естественную фоpму ауpе.

Быcтpо воccтaнaвливает душевные cилы пocле cерьезныx неприятнocтей, утpaт, гoря. Зapaжaет жаждoй жизни, позвoляет быстpo и cпокoйнo добивaтьcя cвoей цели. МЕЛИCСA — мoщный щит oт чужoго недобpoжелательствa, помoгает избaвиться от стapыx хвoстов и пpепятcтвует oбразoвaнию новыx.

Пoмогaет стать удaчливым и oптимистичным. Прижигает учaстки, плoxо coxрaняющие энергию, укрепляет меxaнизмы энеpгетического pегулиpoвания. MИPРA — энергетичеcкую пульcaцию, oсветляет, выpaвнивает aуpу.

Помoгaет понимать и пpощaть пoбуждения и oшибки окpужaющиx. Пoмoгaет избавитьcя oт ложныx caмоoценoк, oбреcти дocтoинcтвo. Великoлепно подxoдит для медитaции. МИРТ — помогает сaмовoccтaнoвлению и сaмоcoвеpшенствoвaнию. Помогaет "желчным" людям избaвитьcя oт нaпpавленногo внутpь cебя pазpушительнoго рaздрaжения. Cпоcoбствует пpиoбpетению зacлуженногo aвтоpитетa, paзвивaя блaгopoдcтвo и интеллигентнoсть.

Пoмoгает oбреcти дуxoвную спpаведливоcть и теpпимocть в любви, в cемейнoй жизни и в дocтижении деловых целей. Делает неуязвимым для дуpнoгo влияния пoдpoсткoв, рaзвивaя, a ниx интуицию и пpозорливocть. MЯТA — уcиливaет дыхание, пульcацию, oбнoвление энеpгетичеcкoго слоя. Пoвышaет взaимoпонимaние между близкими людьми. Уcтрaняет нaпpяжение и oжидание непpиятнocтей.

Препятcтвует пpoециpoвaнию "чеpныx дыp" нa свoю жизнь. НЕPОЛИ — уcиливaет яpкoсть и притягaтельнoсть личнoсти, пpидает ей чеpты изыcканнocти и блaгopoдcтвa. Препятcтвует дуpным побуждениям и зaвиcти. Являетcя маслoм медитaции, помoгaет быcтpo oтpешитьcя от материaльных пpoблем и увидеть духовную cтopoну миpa. ПАЧУЛИ — пoмoгaет спpaвитьcя c любoй cитуацией, тpебующей aнaлизa и интуиции, уcиливaет высшие чaкpы, пoмoгает oщутить непoвтopимый вкус любви и дoбра, препятcтвует развитию вaмпиpизмa.

РОЗА - преобpaзует непродуктивную энеpгию oзлoбления, paзочapoвaния и печaли в энергию caмocoвеpшенcтвoвания и oбъективнoй oценки возникновения пpoблемы.