Знакомство загадочным опасным волчьим островом

Book: Таинственный остров

Всегда быть в центре увлекательных событий и следить за яркими мероприятиями столицы поможет наша группа Афиша Минска. Мы публикуем. Остров смерти · Цветы зла . Скелеты Железного острова. Помни. Крик 4 .. Знакомство с Факерами 2 · Воздушная Загадочная история Бенджамина Баттона . Опасный пассажир · Зодиак По волчьим законам · Сутенер. Путешествие по заповедной земле Байкала, на мыс Рытый. Знакомство с Перед началом экспедиции был собран материал об этом загадочном месте , . тут поднимается откуда-то из лесу страшный вой жуткий, дикий волчий вой. Уже около острова Ольхон мы причалили к известному острову Огой.

На берегу, поросшем травой, по которой, наверно, ещё не ступала нога человека, тоже нашлось немало валежника. Пенкроф тотчас же принялся делать плот.

В маленькую заводь, защищённую выступом берега, о который разбивалось течение, моряк и Герберт спустили несколько древесных стволов, крепко связав их между собой сухими лианами. Получилось нечто вроде плота, на него сложили весь собранный хворост — ношу, которую могли бы поднять человек двадцать, не меньше.

За час они закончили работу и причалили плот к берегу — тут он должен был ждать, когда начнёт спадать вода. До начала отлива оставалось ещё несколько часов, и, чтобы скоротать время, Пенкроф и Герберт решили подняться на верхнее плато, откуда должен был открываться широкий вид на ту неведомую землю, где они очутились. В двухстах шагах от излучины реки гранитная стена заканчивалась каменной осыпью и, постепенно понижаясь, полого опускалась к лесной опушке. Природа как будто устроила тут лестницу.

Герберт и моряк стали подниматься по. У обоих были быстрые ноги, крепкие мышцы, и через несколько минут они уже достигли гребня возвышенности и остановились на выступе, возвышавшемся над устьем реки. Лишь только оба они оказались на плоскогорье, взгляд их обратился к океану, над которым они пролетели в такую ужасную бурю. С глубоким волнением смотрели они на северный берег острова — ведь именно около него произошла катастрофа и где-то там исчез Сайрес Смит.

Они искали взглядом, не плывёт ли по волнам обрывок оболочки аэростата, за который мог бы уцепиться человек. Нет, нигде ничего не было. Только необозримая пустынная ширь океана. Пустынным был и берег. Ни Гедеон Спилет, ни Наб не появлялись. Быть может, однако, они ушли так далеко, что их нельзя было увидеть.

Наверно, он добрался до берега. Моряк печально покачал головой. Сам он уже не надеялся увидеть когда-нибудь Сайреса Смита, но не хотел лишать юношу надежды. А в это время он с пристальным вниманием оглядывал берег. Перед глазами его тянулась песчаная полоса, ограниченная справа от устья реки грядой подводных скал.

Чёрные их глыбы, едва ещё выступавшие из воды, походили на гигантских морских зверей, лежавших среди кипевших бурунов; за линией рифов сверкало на солнце море. С юга кругозор закрывал остроконечный высокий мыс, и нельзя было определить, продолжается ли за ним суша, или же она вытянута в направлении с юго-востока на юго-запад и образует некий длинный полуостров. С северной стороны берег, обозримый на большом расстоянии, плавно изгибался, окаймляя округлую бухту.

Там он был низкий, плоский, без гранитных скал, с широкими песчаными отмелями, обнажавшимися в часы отлива. Пенкроф и Герберт повернулись к западу; взгляд обоих прежде всего привлекала гора со снежной вершиной, возвышавшаяся вдалеке, на расстоянии шести или семи миль. От первых её уступов и ниже, по широкому плато, шли лесные заросли, и среди них яркими пятнами выделялись купы вечнозелёных деревьев. В двух милях от края этого плато лес заканчивался, и там зеленела поросшая травой широкая полоса, по которой прихотливо раскиданы были маленькие рощицы.

Слева в просветах между деревьями блестела речка, такая извилистая, что казалось, она возвращалась обратно к тем отрогам высокой горы, среди которых, вероятно, брала начало. Но как ни был важен этот вопрос, разрешить его они пока ещё не.

Приходилось отложить его выяснение. Долго ещё Пенкроф и Герберт смотрели на ту неведомую землю, куда их забросила судьба, но и после этих первых впечатлений ни тот, ни другой не могли представить себе, что ждёт их. Затем они пустились в обратный путь по южному краю плоскогорья, окаймлённому карнизом из скал самых причудливых очертаний. Во впадинах здесь гнездились сотни птиц. Перепрыгивая с одной глыбы на другую, Герберт вспугнул целую стаю пернатых обитателей скал.

Вот погляди, у них двойная чёрная кайма на крыльях, хвост белый, а всё остальное оперение голубовато-пепельного цвета. Я читал, что скалистые голуби — лакомая дичь, и, наверно, у них очень вкусные яйца.

Может быть, в гнёздах остались яйца!. Хочешь, поспорим, кто больше съест? Пенкроф и юноша принялись весьма внимательно осматривать все впадины меж гранитных глыб; кое-где действительно оказались яйца. Собрав несколько десятков голубиных яиц, сложили их в носовой платок моряка, а затем, полагая, что прилив уже кончился, спустились по склону к реке. К часу пополудни они дошли до знакомой излучины. Прилив уже не мешал течению реки. Надо было воспользоваться этим, чтобы пригнать плот к ущелью.

Пенкроф вовсе не намеревался пустить свой плот по воле случая, оставив его без всякого управления. Не хотел он также и взобраться на плот, чтобы им управлять. Набрав сухих лиан, Пенкроф ссучил из них верёвку длиной в несколько саженей. Этот импровизированный канат привязали к плоту сзади, и конец его моряк крепко держал в руке, а Герберт, вооружившись длинной жердью, отталкивал плот от берега на стрежень реки. Способ сплава оказался очень удачным. Шагая по берегу, Пенкроф сдерживал канатом тяжело нагруженный плот, и он спокойно плыл по течению.

Берег тянулся обрывистой кручей, и нечего было опасаться, что плот застрянет где-нибудь на отмели. Часа через два он благополучно достиг устья реки, находившегося близ Трущоб. Лишь только плот разгрузили, первой заботой Пенкрофа было сделать Трущобы пригодными для жилья, заложив коридоры, чтобы по ним не разгуливали сквозняки.

Оставили только один узкий, соединявшийся с боковой галереей извилистый коридор, который должен был служить дымоходом и давать тягу для очага. Землю везде устилал слой мелкого песка. Словом, оказалось возможным в ожидании лучшего как-нибудь приютиться в этом убежище. Работая над его благоустройством, Герберт и Пенкроф оживлённо разговаривали. Лучше иметь запасное жильё, чем совсем остаться без крова. Больше ничего я у неба не прошу! Ты, значит, больше уже не надеешься увидеть его? Работа по благоустройству Трущоб закончилась быстро, и Пенкроф заявил, что он вполне доволен.

Один из коридоров обратили в дровяник. Моряк стал укладывать в очаге дрова и мелкие сухие ветки. Он ещё не закончил работу, как вдруг Герберт спросил, есть ли у них спички. А то без спичек и без огнива пропадёшь. Увидишь, что ничего у тебя не выйдет, только руки себе натрудишь. Я вот, например, не раз пытался добыть огонь таким способом, и ничего у меня не получалось. Нет, я уж лучше спичками разожгу. Куда я их подевал? Пенкроф поискал в карманах куртки коробку со спичками, с которыми никогда не расставался, как и полагается заядлому курильщику.

Коробки там не оказалось. Он пошарил в карманах брюк, но и там не нашёл драгоценной коробки. А у тебя, Герберт, ничего нет?

Хоть зажигалки какой-нибудь, чтобы нашу печку растопить? Моряк, а вслед за ним и Герберт вышли из Трущоб. Пенкроф досадливо тёр себе лоб. Оба принялись усердно искать на песке и между скалами у берега реки, но поиски их оказались напрасными. А между тем медная коробочка, в которой Пенкроф держал спички, наверно, бросилась бы им в. Ведь нас крепко тряхнуло, а долго ли выпасть такому малому предмету?

Трубки и то я лишился. Где же она может быть? Может быть, найдём её. Однако не мешало попытать счастья, и Герберт с Пенкрофом поспешно направились на конец той самой косы, у которой их выбросило накануне на сушу. Это место было шагах в двухстах от Трущоб. Там они тщательно осмотрели весь берег, усыпанный галькой, каждую впадину между камнями.

По мере того как отлив обнажал дно, моряк обшаривал каждую щель между рифами, но ничего не нашёл. Потеря была очень тяжёлая и пока что непоправимая. Пенкроф не мог скрыть своего огорчения. На лбу у него залегли складки, он замкнулся в угрюмом молчании. Герберту очень хотелось его утешить, и он сказал, что, вероятно, спички подмокли и всё равно от них не было бы никакой пользы.

Как же нам теперь быть? Потеря коробки спичек была, разумеется, прискорбным событием, но юноша рассчитывал, что тем или другим способом огонь удастся добыть. Несмотря на свой решительный нрав, Пенкроф, как человек более опытный, не разделял уверенности своего воспитанника.

Но как бы то ни было, оставалось только одно: Приходилось, однако, отказаться от намерения угостить их крутыми яйцами, а перспектива питаться сырыми ракушками вряд ли могла быть им приятной, так же, как не улыбалась она и Пенкрофу.

На тот случай, если невозможно будет разжечь огонь, моряк и Герберт пополнили запас литодомов, а затем молча направились к своему жилищу. Пенкроф шагал, устремив взгляд в землю, так как все надеялся найти исчезнувшую коробку. Он даже прошёл по левому берегу речки от устья до той заводи, где они спустили на воду плот. Было пять часов вечера, когда Пенкроф с Гербертом вернулись в Трущобы.

Разумеется, они и там всё обшарили, вплоть до самых тёмных закоулков. Увы, от поисков спичечной коробки пришлось отказаться. Около шести часов, когда солнце уже закатывалось за возвышенность, поднимавшуюся на западе, Герберт, который бродил у берега моря, крикнул, что идут Наб и Гедеон Спилет. Но они возвращались одни!. У юноши сжалось сердце от невыразимой тоски. Значит, предчувствия Пенкрофа оправдались! Сайреса Смита уже не найти! Подойдя к Герберту, журналист молча сел на обломок скалы.

Он возвратился еле живой от усталости и голода и не в силах был промолвить ни слова. У Наба покраснели глаза, так много он плакал, и слёзы, которые он и теперь не мог сдержать, ясно говорили о его отчаянии.

Передохнув, журналист рассказал о бесплодных попытках найти Сайреса Смита. Вместе с Набом он прошёл по берегу больше восьми миль — следовательно, они зашли значительно дальше того места, около которого исчезли инженер и его собака Топ. Песчаный берег оказался совершенно пустынным.

Ни единой приметы, никакого отпечатка. Незаметно было, что вот тут недавно перевернули камень, а там остался на песке след человеческой стопы; на всей этой части побережья не нашлось ни одного знака. Если это обитаемая земля, то, очевидно, ни один человек не появлялся на побережье. Море было так же пустынно, как и берег, близ которого инженер Смит нашёл себе могилу.

Но при этих словах Наб вскочил в страстном волнении, показавшем, что надежда ещё живёт в нём, и воскликнул: Не может этого быть!

Он — и вдруг так погибнуть! Я или кто другой — может так умереть! А он — нет! Он такой, такой человек… Он всякую беду одолеет!. Силы изменили ему, он пошатнулся. Герберт подбежал к. Господь возвратит его нам! А сейчас успокойтесь, отдохните. И, говоря это, он положил перед беднягой Набом несколько горстей ракушек. Скудная и совсем не сытная трапеза. Наб не ел уже много часов, но и тут он отказался от пищи. Лишившись своего хозяина, он не мог, он не хотел жить!

Что касается Гедеона Спилета, он поглотил немалое количество литодомов, потом лёг на песок под скалой. Он был крайне изнурён, но спокоен. Герберт подошёл к нему и сказал, взяв его за руку: Пойдёмте Вам надо отдохнуть! А завтра посмотрим, что делать.

Журналист поднялся, и Герберт повёл его к Трущобам. В эту минуту Пенкроф подошёл к Спилету и самым естественным тоном спросил, нет ли у него случайно спичек, хотя бы. Журналист остановился, пошарил по карманам и, ничего там не обнаружив, ответил: Но, должно быть, я их выбросил. Тогда Пенкроф окликнул Наба, задал ему тот же вопрос и получил такой же ответ.

Услышав этот возглас, журналист подошёл к Пенкрофу. Все четверо застыли на месте, с тревогой глядя друг на друга. Герберт первым прервал тяжёлое молчание: Может быть, вы плохо искали? Нам достаточно одной спички. Журналист снова принялся рыться в карманах жилета, брюк, пальто и, наконец, к великой радости Пенкрофа и крайнему своему удивлению, нащупал тоненькую палочку за подкладкой жилета. Он её чувствовал сквозь ткань, он крепко сжимал пальцами спичку, но не мог вытащить.

Это, несомненно, была спичка, одна-единственная спичка, и задача состояла в том, чтобы её вытащить, не повредив фосфорной головки. И очень ловко, в целости и сохранности он извлёк из-за подкладки жилета спичку, ничтожную, но драгоценную палочку, имевшую сейчас такое важное значение.

Головка нисколько не пострадала.

Book: Загадочная Московия. Россия глазами иностранцев

Он осторожно принял из рук Герберта спичку и направился вслед за своими товарищами к Трущобам. Спички, которые в обитаемых краях так мало ценятся, которыми пользуются так равнодушно и жгут их так расточительно, тут были сокровищем, и с этой единственной спичкой нужно было обращаться с великой бережностью. Прежде всего моряк удостоверился, что спичка совершенно сухая. Пенкроф взял протянутый ему журналистом листок и присел на корточки перед очагом.

Там уже лежал хворост, искусно уложенный так, чтобы между сучьями проходил воздух, а снизу были подложены сухие листья, сухая трава и сухой мох — растопка, которая должна была сразу запылать и быстро зажечь ветки. Листок бумаги Пенкроф свернул фунтиком, как это делают курильщики, разжигая трубку на ветру, и пристроил этот фунтик среди мха. Затем взял шершавую гальку, тщательно обтёр её и, с сильно бьющимся сердцем, затаив дыхание, легонько чиркнул спичкой о гальку.

Первая попытка не дала результатов: Пенкроф боялся раскрошить фосфор и чиркнул слишком слабо. Юноша никогда ещё не испытывал такой тревоги. Сердце у него колотилось. Наверное, Прометей, решаясь похитить огонь с неба, не ведал подобного волнения! Однако юноша, не раздумывая, быстро чиркнул спичкой о камешек. Послышался слабый треск, и на конце спички затрепетал голубоватый огонёк, распространявший едкий дым.

Герберт тихонько повернул спичку головкой вниз, чтоб огонёк лучше разгорелся, потом осторожно просунул её в бумажный колпачок. Бумага вспыхнула, и тотчас же загорелся мох. Через несколько мгновений послышалось потрескивание разгоревшихся сучьев, и в темноте весело заиграло пламя, костра, который моряк раздувал изо всех сил.

Никогда ещё так не волновался! Радостно было смотреть, как в очаге, сложенном из плоских камней, жарко горит огонь. Дым свободно выходил через узкий проход, тяга была хорошая, и вскоре по Трущобам уже разливалось приятное тепло. За огнём, разумеется, надо было следить, а чтобы он не угасал окончательно, всегда сохранять под золой несколько раскалённых углей — дело нетрудное, требовавшее только заботы и внимания; дров в лесу было достаточно, и всегда можно было вовремя пополнить запас топлива.

Пенкроф решил прежде всего воспользоваться очагом для того, чтобы приготовить ужин посытнее, чем сырые литодомы. Герберт принёс десятка три голубиных яиц. Журналист сидел в углу и безучастно смотрел на эти приготовления. Он старался разрешить три мучительных вопроса. Жив ли ещё Сайрес?

Журнал "Самиздат".Шуклина Татьяна. Антакарана. Квест в реальности.

Если жив, то где он сейчас находится? Если он уцелел после своего падения в море, то чем объясняется то, что он не нашёл возможности подать о себе весть?

Вот о чём думал Гедеон Спилет, а Наб тем временем томился на берегу моря, блуждая там, словно тень, лишённая души. Пенкроф знал пятьдесят два способа приготовленной яиц, но тут у него не было выбора: Через несколько минут яйца испеклись, и моряк пригласил Гедеона Спилета принять участие в ужине. Такова была первая трапеза злополучных аэронавтов на неведомом для них берегу. Крутые яйца оказались очень вкусными, а так как в яйцах содержатся все питательные вещества, необходимые человеку, то несчастные путники хорошо подкрепились и вскоре почувствовали себя бодрее.

Ах, если бы возвратился тот, кого не хватало за этой трапезой! Если б все пятеро пленников, бежавших из Ричмонда, были сейчас вместе, в этом убежище среди скал, у этого ярко пылавшего костра, на этом сухом песке, они от души возблагодарили бы небо. Так прошёл день — 25 марта.

Снаружи доносилось завывание ветра и однообразный шум прибоя, ударявшегося о берег. Волны с оглушительным грохотом перекатывали камни и гальку. Наскоро записав в свой блокнот события истекшего дня — появление неведомой земли, возможная гибель Сайреса Смита, поиски на побережье, эпизод со спичками и.

Моряк дремал, как говорится, вполглаза, примостившись у очага, не забывая подбрасывать в него дров. Но один из обитателей Трущоб не мог сомкнуть глаз. Как ни уговаривали Наба его спутники прилечь, отдохнуть немного, он всю ночь напролёт бродил по берегу моря и звал своего хозяина.

Имущество наших аэронавтов, потерпевших крушение и выброшенных на неведомую землю, перечислить нетрудно: Впрочем, нужно упомянуть, что у Гедеона Спилета — вероятно, по чистейшей случайности — уцелели часы и записная книжка, но ни у кого не сохранилось ни оружия, ни инструментов, ни даже перочинного ножа. Пассажиры воздушного шара всё выбросили за борт гондолы, чтобы облегчить груз аэростата. Вымышленные герои Даниеля Дефо и Виса, все эти Селькирки и Рейнали, потерпевшие крушение у острова Хуан-Фернандес или в Оклендском архипелаге, никогда не попадали в такое положение.

Они не оказывались безоружными перед лицом природы. Но у наших путников не было ни одного инструмента и никакой утвари. Из ничего надо было создать всё! Если б ещё судьба возвратила им Сайреса Смита, если б он своими знаниями и практическим умом помог в беде товарищам, надежда, возможно, ещё не была бы потеряна.

Нечего было и думать, что он вернётся. Потерпевшим крушение приходилось рассчитывать только на самих себя и на помощь провидения, ибо оно никогда не оставляет тех, кто полон искренней веры.

Но прежде чем обосноваться на этом побережье, разве не нужно было путникам узнать, куда они попали? На каком-нибудь материке или на острове? Живут ли в этих краях люди или это берег необитаемой земли? Столь важный вопрос следовало выяснить как можно скорее — от этого зависели все дальнейшие шаги, которые могли предпринять наши путники.

Однако, по совету Пенкрофа, решили подождать несколько дней, прежде чем отправиться на разведку. Сначала надо было раздобыть провиант и запастись в дорогу не голубиными яйцами и ракушками, а более сытной снедью. Вероятно, предстоят утомительные переходы, на привалах не будет крова над головой — в таких условиях людям прежде всего необходимо хоть пищей подкреплять свои силы.

Для временной стоянки можно было удовлетвориться и Трущобами. Огонь удалось разжечь, сохранять под слоем золы кучку тлеющих углей было нетрудно. Пока что достаточно имелось ракушек на берегу и яиц в гнёздах диких голубей среди скал.

Голуби сотнями кружили над карнизом плато, и, вероятно, нашёлся бы какой-нибудь способ убить несколько штук хотя бы ударом палки или метко брошенным камнем. Может быть, в соседнем лесу растут деревья, приносящие съедобные плоды. И наконец, рядом протекает река — источник пресной воды. Словом, было решено остаться ещё на несколько дней в Трущобах и заняться подготовкой к экспедиции для исследования побережья и ближайших окрестностей.

Наб горячо одобрил намерение задержаться некоторое время на стоянке — он упорно цеплялся за свою надежду и не хотел удаляться от той части берега, где произошла катастрофа. Он не верил, не хотел верить предположению, что Сайреса Смита больше нет в живых.

От селей, характерных для этой местности - она не спасет. В общем, ее предназначение пока остается загадкой. Ну и длиннющая она, я вам скажу. Мы наблюдали ее в бинокль - стена начинается от распадка и, как бы, пересекает холм, на котором стоит, прямо до конца. Очень длинная стена сколько км затрудняюсь сказать, сложно определить расстояние с воды. На одном из участков стены кто-то из ребят обнаружил осколки глиняных черепков с орнаментом. Значит здесь, точно когда-то жили люди!

Зачем они построили эту стену? На самом мысе - протяжном и плоском - наши исследователи заметили так называемые каменные туры сложенные курганчиком камни. Что интересно, камни были выстроены в строго определенном порядке и явно на что-то указывали. Долго никто не мог понять - какая здесь связь?!

Андрей Поляков предположил, что это древняя горизонтальная обсерватория, которая нужна была людям для ориентирования и, возможно, определения погоды. Этот вопрос предстоит еще выяснить в Москве, а также вопрос возраста глиняных черепков. Но этим будут заниматься ученые… потом Солнце - к закату, а значит скоро баня: После ужина, причалили к берегу южного кордона Байкало-Ленского Заповедника. Пока народ тусовался в бане - я беседовала с Сашей - инспектором заповедника. Он рассказывал душераздирающие истории о жизни на кордоне и всякие интересные истории.

Я, конечно же, верила с трудом. Ну как тут поверить рассказам про ревущих изюбрей и голодных волков? Прямо на рекламу похоже Но, как говорится, на каждого жеребца найдется лассо: Я сижу, уши грею, тут поднимается откуда-то из лесу страшный вой Все затихли, сидят, слушают. Собаки начали лаять и выть собак было штук семь, наверное. Представляете, какой фестиваль начался?! А Саша - инспектор, который - сидит так спокойно Это они так наших собак заманивают.

Начинают выть, собаки к ним выходят, а они их раздирают. Уже нескольких так подрали". Блин, пришлось и в этот раз поверить в диких зверей и волков. Не спали до пяти утра. Сидели с Александром Михалычем и Серегой на носу корабля и разговаривали о смысле жизни, уставившись в звездное небо. Одна тема плавно перетекала в другую, так незаметно пролетело время. Под конец беседы из каюты вылез Андрей Поляков, беседа затянулась еще на час. Глава IV Очень яркие воспоминания оставил о себе мыс Рытый.

Все были очень довольны результатами. У нас был еще один резервный день на случай шторма и мы решили пройти дальше к Северу Байкала до бухты Заворотной. Там Саша Бурмейстер обещал всем супер-баню! Весь день шли до Заворотной, пришли уже поздним вечером. Оставшиеся в живых, пошли в баню. Потом вернулись, оставшиеся в живых.

Утром в каюту завалил Горн с красными глазами. Я посчитала нужным, не спрашивать больше ничего Места удивительно спокойные и красивые Мы решили пойти на мыс Средний Кедровый. Господи, бедные мои попутчики На Среднем Кедровом пошли в горы собирать ягоду. Разделились на группы одному по лесу ходить не желательно, так как можно напороться на медведя, например, или что еще хуже на йети. Сначала подъем в гору был достаточно прост, идешь по тропинке, цепляя бруснику в рот Но потом мы залезли в какие-то дебри, самые настоящие таежные дебри, где живут медведи Тут же дали распоряжение - громко разговаривать.

Ну, тут я вспомнила все матные слова, которые залежались далеко в уголках памяти. Очень весело было всем вокруг Дошли до какой-то лесной поляны, посидели, поели набранной брусники и пошли. Внизу мы, мягко говоря, удивились. Потому что другие набрали два огромных ящика брусники, а мы всего лишь один пакет Контрольные съемки и на корабль А там опять ужин от супер-кока Юли. Глава V 13 сентября. Завершение нашей безумной экспедиции.

Весь день мы шли назад к цивилизации. Уже около острова Ольхон мы причалили к известному острову Огой. Там недавно была построена буддийская ступа. Место очень красивое, и как-то необычно оформлено для этих мест. Все чисто, аккуратно, белым-бело. Но, это, конечно, уже не те впечатления, которые владели нами там, далеко, в диких таежных местах. Альберт Кампенский был папским посланником в Священной Римской империи.

Рекомендованное и похожее на Фильм Охотники за разумом

Барон не очень вчитывался в его проекты обращения московитов в католичество, которые составляли главное содержание его труда, считая их совершенно нежизнеспособными, зато запомнил рассказ о лесе: Дуб и клен гораздо лучше, чем в наших краях.

Цвет волнистого камлота поразил воображение Барона. Он долго разыскивал стол из подобного клена и, наконец, купил. По обе стороны стола помещались тяжелые флорентийские бронзовые канделябры, сделанные в мастерской Бенвенутто Челлини; высокий шкафчик с откидной крышкой, за которым можно было писать и читать стоя, если хозяин уставал сидеть за столом в дубовом, обитом кожей кресле с подлокотниками. В шкафчике было множество полок и полочек, ящиков и ящичков, некоторые из них были с секретом.

Ящики с двойным дном встречались в разных домах постоянно и никого не удивляли, но у Барона были ящики, сделанные с особой хитростью. Если, выдвинув двойное дно, в незаметную дырочку вставить что-нибудь тонкое и острое, лучше всего деревянную заостренную шпильку для женской прически, то открывалось еще одно потайное отделение.

Было удобно хранить там всякие мелкие драгоценности или тайные письма. Однако Барон наслышался от приятелей и соседей страшных историй о том, как, бывало, кто-нибудь так удачно прятал фамильное кольцо, секретную записку или завещание, что потом не могли их найти ни сам спрятавший, ни его наследники.

Напротив двери висело главное украшение комнаты — большое венецианское зеркало чистого стекла в золоченой раме. Стоило оно очень дорого, но ведь не зря хозяин всю свою долгую жизнь верой и правдой служил императорам Священной Римской империи, десятилетиями ездил послом в самые разные страны, больше всего в Московию и Персию. Ремесло посла было очень тяжелым, но могло быть и прибыльным.

А если кому-то, как Барону, удавалось сохранить наследие нескольких поколений предков, то к старости можно было себя побаловать дорогими покупками. В кабинете вдоль двух стен протянулись углубленные внутрь шкафы, обшитые резными деревянными панелями. В некоторых шкафах хранились книги, а в некоторых за панелями, неотличимыми от остальных, прятались потайные ящики. Третья стена была обшита такими же панелями, с такими же замочными скважинами, как и у книжных шкафов, но настоящих шкафов в ней было один или два, а за остальными панелями скрывались двери, обнаружить которые постороннему человеку было нелегко.

Причем замочные скважины могли быть фальшивыми, никаких ключей к ним не существовало, а открывать дверь следовало, нажав на известный только хозяину и доверенному слуге неприметный сучок или лепесток розетки. Одна дверь вела в соседнюю комнату, откуда был выход на галерею, обрамлявшую весь второй этаж.

В этой комнате стояло несколько простых деревянных стульев и пара небольших столов и находился маленький изящный рукомойник в форме цапли. Он был устроен так, что если слегка ударить по клюву цапли, загнутому вниз, из него начинала течь вода.

Этот бронзовый рукомойник Барон привез из австрийских владений в Нидерландах. По галерее можно было пройти в одно из отхожих мест, располагавшихся на каждом этаже замка в точности одно под другим. Помнится, когда Барон живал в русских домах, его возмущала необходимость выходить из дома, часто на мороз или под дождь, по делам такого рода, но следовало признать, что зато воздух в русских домах бывал чище.

За другой панелью кабинета скрывалась узкая винтовая лестница с перилами из толстой веревки, прикрепленной к стенам крюками. По лестнице можно было незамеченным спуститься вниз до глубокого подвала, где хранились бочки и бутыли с винами, или подняться до верхней галереи, откуда низкая дверь вела на самый верх башни. В хорошую погоду с башни открывался вид на десятки миль. Там можно было бы подолгу стоять, любуясь окрестностями, если бы не осы, которые в жаркий солнечный день налетали на человека почти сразу, как только он появлялся на крыше башни.

Никакими силами нельзя было с ними справиться, ни даже понять, откуда они там берутся, где гнездятся и чем, собственно, кормятся на такой высоте. Средневековый замок в горах Штирии Однако как ни хорош был кабинет, хозяин его не любил. Ему там казалось темно и тесно. Он велел приготовить для работы оружейный зал. Там, под высоченным, в два этажа, потолком, легко дышалось.

Потолок поддерживали двадцать шесть дубовых балок, самая старая из которых была положена шестьсот лет назад, в конце XI века.

Искусный строитель сумел выстроить огромный зал без центрального столба. Бывалый дипломат, Барон сохранил привычку к большим и открытым помещениям, где безопаснее вести секретные разговоры. В маленькой комнате, полной мебели, шкафов и ширм, не убережешься от подслушивающих ушей и подглядывающих глаз.

Барон вспоминал, что ему всегда хотелось вести важные переговоры на открытом воздухе — нет ничего лучше берега моря или широкого луга — жаль, что это не принято в осложненной строгим этикетом и тяжеловесным церемониалом нынешней дипломатии.

Зато было можно проследить, чтобы пол в комнате для переговоров был каменным или хотя бы покрыт толстым ковром, а пол за дверью был бы простым деревянным. По скрипучим деревянным половицам нелегко подкрасться незаметно, зато из комнаты можно неслышно подойти к двери и внезапно для соглядатаев ее распахнуть. Оружейный зал В оружейном зале глаз бывшего воина радовали старые рыцарские доспехи, расставленные по сторонам всех трех дверей.

Барон позаботился о том, чтобы там были и стальные латы, скрывавшие фигуру от макушки до головы; и кольчатые кольчуги, похожие на рубахи из железных колец, с короткими рукавами; и более редкие кольчуги, составленные из шелестящих деревянных дощечек, скрепленных друг с другом металлической проволокой и прикрывавших торс.

На стенах были развешаны седла, уздечки, отполированные до блеска шпоры; над камином висела громадная голова лося, охотничий трофей отца нынешнего хозяина замка. В углу стоял обтянутый кожей деревянный щит в рост человека, весь побитый и покрытый выбоинами, с проржавевшими железными скобами с внутренней стороны. В особых деревянных стойках хранилось главное богатство — мечи.

Особенно хозяин любил венецианский обоюдоострый меч чиавону, со щитком в виде плетеной корзинки на эфесе, когда-то принесший ему удачу в одном из его первых сражений, и старинный тяжелый южнонемецкий двуручный меч, оружие деда.

В этом зале любили играть многочисленные юные племянники хозяина, нападавшие с деревянными шпагами на безответных железных рыцарей, прятавшихся в углах.

Правда, в оружейном зале почти всегда бывало холодно. Однако там можно было разжечь камин, такой громадный, что в него легко вошла бы корова. Вытяжная труба из камина была проведена в угловую башню, расположенную этажом выше, и там к ней примыкала комната, которою Барон сделал своей малой, непарадной спальной. Он распорядился покрыть каменный пол широкими, в две ступни, сосновыми досками и соорудить печь с лежанкой, куда он удалялся, устав от работы.

Вечерами зал освещался множеством факелов, крепившихся на стенах. Прямо перед камином Барон распорядился поставить для себя большой обеденный стол. За ним он и собирался работать. На него он собственноручно принес большую бронзовую чернильницу, оправленную в черный мрамор, мраморную шкатулку для песка, чтобы присыпать им исписанные страницы, если не хватало терпения ждать, пока высохнут чернила на очередном листе, и целую связку перьев.

К выбору гусиных перьев для письма Барон относился очень придирчиво. В его время писать стало уже легко и просто, не то, что в старину, когда для письма использовалась неудобная смесь сажи с маслом.

Теперь чернила делали из дубильных веществ, куда подмешивали соли железа. Однако для этих чернил перья нужно было готовить особенно тщательно.

Их следовало долго прогревать в золе и очинивать предельно аккуратно, тогда они могли служить немалое время, особенно если подбирать перья из левого крыла молодого крупного гуся, изгиб которых был наиболее удобен для правой руки. Барон велел поставить в зале еще один большой стол, чтобы на него секретари складывали бумаги, которые будут ждать, пока хозяин в свой черед станет их изучать. Он распорядился, чтобы книги и прочие бумаги секретари для него заранее распределили как бы согласно тем делам, которые в них описаны, чтобы сообщения о торговле, например, не мешались с рассказами об одежде или о кушаньях.

И пусть, приказал Барон, секретари одновременно с раскладыванием книг и бумаг составляют для хозяина сопроводительные заметки с описанием, кто есть кто из авторов книг. Да пусть еще, если сумеют, расположат их в хронологическом порядке, чтобы Барон, если вдруг сам забудет, случайно не перепутал, кто был в Московии раньше — к примеру, Джером Горсей или Антоний Дженкинсон, Адам Олеарий или Николаас Витсен.

Конечно, секретарям самостоятельно с этой работой не справиться, подумал Барон. Главную работу придется делать ему самому. Прежде всего, никто иной как он должен указать, кто из старых и новых авторов ему нужен.

Ведь секретари этого не знают, и нельзя требовать от них невозможного. Пришлось сесть в кресло и приступить к обдумыванию. Иосафат Барбаро Кого первого призвать на совет? Начать хотелось бы с того западного путешественника, кто первым приехал в Москву. Но имя его терялось в далекой глубине времен, и главное, начать следует не с того путника, кто был первым гостем, а с того, кто первым интересно рассказал о своем путешествии.

Пусть это будет Иосафат Барбаро, подумал Барон. Он был выходцем из знатной венецианской семьи, человеком образованным и тонким. На его суждения можно было всецело полагаться. Барбаро был широко известен как удачливый купец, и на протяжении почти двадцати лет, с до года не раз бывал у русских по торговым делам. Значительную часть времени Барбаро проводил в городе Танаис на Азовском море в устье реки Танаис, которая позже стала называться Доном. Этот город был расположен так удачно, что стал крупным перевалочным пунктом на торговых путях с Востока на Запад, им в разные времена попеременно владели то генуэзцы, то Тамерлан, то турки; Танаис имел громадное значение для русских в их торговых и военных делах.

Барбаро был не только купцом, но и искусным дипломатом. Барон знал, что на склоне лет он занимал сложный пост посла Венецианской республики при персидском дворе. Когда Барбаро писал свою книгу о путешествии в Персию, он был осторожен, касаясь вопросов политических отношений между Венецией и русским великим князем Василием II Васильевичем Темным, при дворе которого бывал. Об этом он писал нарочито лаконично и невнятно. Зато его рассказы о природе и климате Московии, и, что особенно важно, о характерах русских, необычайно ярки.

Это он первым поведал европейцам, что мороз в Москве настолько силен, что замерзает река! Для венецианца, проводящего время в землях, омываемых теплыми морями, это было воистину диковинно. И это был Барбаро, кто написал: Эту книгу достать несложно, если, конечно, как следует поискать. Амброджо Контарини Примерно в одно время с Барбаро, но на несколько лет позднее, при персидском дворе шаха Узун-Гассана появился другой знатный венецианец — Амброджо Контарини.

Его миссия была также крайне сложна. Он был послан своим государем через Польшу в Персию для того, чтобы способствовать созданию союза Персии, России и Польши против турок. Контарини писал, что великий князь московский встретил его благосклонно. Записки Контарини были более пространны, чем записки Барбаро, и не отличались от них в той части, где речь шла о тонкостях дипломатических отношений между странами. Но путешествие свое Контарини описал очень подробно, и обратил свое внимание венецианца на те же особенности русской жизни: Барону, как и его секретарям, мороз, пронизывающий ледяной ветер с гор, снег не были в диковинку, хотя, конечно, их зима была короче русской.

Барон помнил, что, в отличие от Барбаро, Контарини называл всех без исключения русских пьяницами и заявлял: Книгу свою Контарини, как и Барбаро, издал сам, но впоследствии она издавалась реже, и найти ее было бы не так. Однако, на счастье, она была у Барона в его собственной библиотеке и, хотя издана была почти триста лет назад, прекрасно сохранилась. Эти два именитых венецианца бывали в Московии сами и описывали то, что видели своими глазами. Но Барон знал немало писателей, которые стали широко известны как авторы книг о Московии, хотя сами в нее не заезжали, а описывали ее с чужих слов.

Важно знать, чьи это были слова. Павел Йовий Например, был такой писатель — Паоло Джовио, более известный как Павел Иовий, к которому по наследству от старшего брата перешла должность историка итальянского города Комо. Она, разумеется, тоже была в личной библиотеке Барона. Старый австрийский дипломат знал историю создания книги Павла Йовия и понимал, что для решения своей собственной задачи ему следует изучить эту книгу со всем вниманием, несмотря на то, что написана она была полтора столетия.

Книга казалась ему интересна тем, что Павлу Йовию ее почти продиктовал в той части, где она касалась Московии и московитов, русский толмач Дмитрий Схоластик, он же, как его называли, Митя Малый. Барону кто-то из русских друзей, которых у него было немало в бытность его в Москве, рассказал, что прозвище Малый дали Дмитрию Схоластику для отличия его от Мити Великого.

Так на Руси называли Дмитрия Траханиота, или Грека, который тоже был переводчиком и писателем. Настоящее имя Мити Малого было Дмитрий Герасимов. Барон высоко ценил разум и волю этого незабытого до сих пор московита, потому что понимал, насколько искусен должен был быть человек, который водил пером не кого-нибудь, а известнейшего и опытнейшего итальянского историка, и при этом как бы почти незаметно для. Русский посол провел в столице мира полгода, обзавелся там многими именитыми и учеными друзьями, и, как читал Барон в чьих-то записках, оставил по себе добрую память своей ученостью, эрудицией и обходительностью.

Однако запомнился он Барону, заядлому путешественнику, тем, что, как рассказывали, предлагал разведать дорогу с севера Европы в Китай по северным морям, иными словами, Северным морским путем. Барон был поражен смелостью этой мысли. А еще в Кремле до сих пор старые переводчики рассказывали, как в свое время переводилось для русских Священное Писание.

Лет за двадцать до этого [9] великий князь московский Иван III женился на племяннице последнего византийского императора Константина [10] Софье Палеолог, и вслед за нею несколько десятилетий тянулось в Москву множество греков.

Среди них было немало достойных людей, и первым многие считали великого богослова и философа Максима Грека. Именно с его помощью русские переводчики переводили Библию. Делалось это сложно, но четко. Максим Грек, плохо знавший по-славянски, диктовал перевод с греческого на латинский, а несколько русских переводчиков — толмач Влас Игнатьев, Дмитрий Герасимов, монах Сильван и переписчик Михаил Медоварцев, — их имена помнили в Москве еще в бытность там Барона, — переводили с латыни на церковнославянский.

Один из переводчиков, как рассказывали Барону, читал вслух по-латыни, другой, сидя рядом, со слуха переводил на русский, монах, тоже со слуха, произносил фразы так, как они должны звучать по канонам церковнославянского языка, и диктовал это писцу, поминутно заглядывая ему через плечо, дабы исключить ошибки.

Способ перевода был труден, зато плодотворен, и с тех пор многие его переняли. Барон с удовольствием припоминал эти, вроде бы не идущие к делу, подробности. Однако он мог писать в своем будущем труде все, что считал нужным и ему казалось интересным постичь тайный ход мысли русского дипломата старинных времен. Тот сумел поместить свою мысль на кончике пера итальянского историка, на книгу которого о жизни русских, их истории, военном деле и хозяйстве опирались многие позднейшие авторы, в том числе и сам Герберштейн.

Он знал, что Герберштейн издавал свою книгу много раз, всегда немного по-разному, на разных языках — то по-немецки, то по-итальянски, то на латыни, но считал, что первый взгляд самый верный, и решил не пытаться сравнивать разные выпуски одного и того же труда. Барон высоко ценил Герберштейна и считал его непревзойденным дипломатом, верным, умелым и удачливым исполнителем воли могущественных Габсбургов — Максимилиана I, Карла V, Фердинанда I.

Для Герберштейна дипломатия стала делом всей жизни, что в его время было величайшей редкостью. Он возвел дипломатические переговоры в ранг высокого искусства.

Ему, Герберштейну, подражали, его наставлениям вот уже второе столетие следовали имперские послы и дипломаты других европейских стран. Герберштейн был первым дипломатом своего времени, звездой габсбургской короны. К этому негласному титулу Барон сам стремился всю жизнь и, похоже, достиг.

Во всяком случае, просьба императора, высказавшего желание послушать, что он, Барон, скажет, показала, насколько велико доверие императора к своему старому слуге. Молодой Герберштейн — знаменосец штирийской кавалерии Герберштейн не раз бывал в Московии и писал о том, что видел. А если чего-то сам не видел, то так и сообщал: Как писатель Герберштейн стоял, по мнению Барона, выше всех своих предшественников и выше многих последователей, как бы вне всякого ряда.

Барон считал, что трудно создать преамбулу к описанию Московии лучше, чем это сделал Герберштейн, и готов был взять его слова эпиграфом к собственной будущей книге: Господин Матвей Ланг, кардинал зальцбургский, человек весьма известный, опытный и почтенный, со всей серьезностью убеждал и увещал меня запоминать тамошние события, что я и делал с усердием, как памятуя о его советах, так и сам по себе, и записывал все настолько хорошо, как только.

Но после кончины императора Максимилиана я был еще раз отправлен в те края нынешним римским королем и моим всемилостивейшим господином Фердинандом, причем мне было особо поручено и наказано разузнать религиозные обряды и прочие нравы и обычаи народа.

Посему я снова расспрашивал и разузнавал о том, что записывал раньше, и то, что было многократно подтверждаемо многими свидетелями, принимал за достоверное. Баронский герб Герберштейна с символами его путешествий Хотя я совершил множество далеких путешествий, всякий раз с важным посольством: Но о тех краях, в которых никто из писавших о них до сих пор не бывал, да и сейчас редко кто бывает, я хочу, по приказу и по дружескому совету, довести до общего сведения, что я видел сам и что узнал благодаря согласному свидетельству многих.

Я надеюсь, что для того, кому доведется побывать в тех странах или говорить с теми, кто приедет из тех стран, мои записки послужат основанием разведать все еще более подробно, дабы внести более определенности в знания о предмете, столь долго пребывавшем в неизвестности.

Встречая — и неоднократно — в моих писаниях такие вещи, какие я почерпнул из тамошнего историописания и перенес сюда, пусть любезный читатель примет во внимание, что я ничего не хотел менять в пересказе того, что беру оттуда, желая привести как достоверное, так и их заблуждения.

Барон охотно подписался бы под каждым словом своего далекого предшественника, хотя не всегда и не во всем бывал с ним согласен. Александр Гваньини Герберштейн писал таким ярким языком, так правдиво, так правдоподобно это тонкое различие открывалось далеко не всем читателямчто почти все, кто писал после него, нередко просто повторяли его книгу. Гваньини, кстати, сам в Московии не бывал, хотя долгие годы провел на службе польского короля.

Правда, он дополнил своего негласного учителя Герберштейна описанием тирании Ивана Васильевича Грозного, страницами яркими и жестокими. Барон твердо решил, что его труд не будет простым описанием деяний московских государей, смут, мятежей и казней, что нередко сотрясали Московию.

Император ждал от него иного, не истории, но наставления для будущего. Александр Гваньини Иоганн Георг Корб Вспомнив об этом, Барон призвал своего главного секретаря и посоветовал ему, чтобы тот, разыскивая старые записки, старался по возможности избегать излишне жестоких описаний.

Барон, в молодости служивший в войсках императора и отличавшийся незаурядной храбростью, теперь не любил грубости и насилия, и старался, если получалось и если это не шло вразрез с кодексом чести солдата и дипломата, уклоняться от. Существовала и более серьезная причина для смягчения его будущего повествования. Он не хотел, чтобы его труд постигла печальная судьба книги Иоганна Георга Корба, которая не понравилась русским. К Барону в свое время попало письмо русского резидента в Вене князя Голицына, который писал главе Посольского приказа Головину Федору Алексеевичу: Он выдал книгу о состоянии и порядках Московского государства.

Не изволишь ли, чтобы его к нам не присылали? Сам посол должен был оправдываться перед русскими и писать им: Я ни словом, ни делом в этом не участвовал. Это сочинение секретаря моего, и я над ним не властен.

Как я могу отвечать за его книгу? Слов нет, в этом сочинении было сказано много неприятного для русских. Неприятного и не всегда справедливого. Что стоила хоть эта тирада: Все москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности, находятся под гнетом жесточайшего рабства.

Даже турки не изъявляют с более отвратительной покорностью принижения своего перед скипетром своих Оттоманов. Так как москвитяне лишены всяких хороших правил, то, по их мнению, обман служит доказательством большого ума. До такой степени чужды этой стране семена истинной добродетели, что даже сам порок славится у них как достоинство. Не думайте, однако, что я желаю вам внушить то убеждение, что все жители это царства, по их невежеству и гордости, имеют такое понятие о добродетели.

Как ни оправдывался тогдашний австрийский посол граф Христофор Игнатий де Гвариент, в Москву его не пустили, книги, которые еще не успели распродать, сожгли. Эта неприятная история случилась совсем недавно. Сейчас, думал Барон, не время обострять отношения между двумя странами, сейчас следовало быть справедливыми и дружелюбными по отношению друг к другу. Быть справедливым — всегда полезно, это часто приносит лучшие плоды, чем неприязнь и открытое противостояние.

Барон вспомнил кумира Герберштейна, Максимилиана I, который, хотя и был признан всем светом отважным полководцем и последним рыцарем Европы, предпочитал не войну, а мир; не ссоры и завоевания, а любовь и брачный венец, с помощью которых ему удавалось завоевать не меньше земель для своего государства, чем иным воителям в ходе тяжелых войн.

Он попросту старался заключать выгодные брачные союзы и взял в приданое за своими двумя женами Нидерланды и Бургундию. Максимилиан и внуков пристроил так, что в его власти оказались богатые моравские и силезские земли и, вдобавок, короны Венгрии и Чехии.